Продавцы знаний

В мае 2002 года я закончил университет Адельфи и отправился домой, на Кубань и в Нижневартовск, повидать родственников. Мне предстояла аспирантура CUNY — Городского университета Нью-Йорка, а пока можно было отдохнуть. До осени надо было сделать всего одно дело — продлить американскую визу еще на несколько лет. В бытность свою в Адельфи я не эмигрировал, с законом неприятностей не имел, время от времени отмечался где положено и теперь рассчитывал обойтись даже без собеседования. Но собеседование случилось и в визе отказали — раз и еще раз. Нельзя было и заикаться о работе в Америке! Только через несколько месяцев, когда прошли все сроки для CUNY, я смог вымолить визу в консульстве в Екатеринбурге, где еще не намозолил глаза. Аспирантура отодвинулась на год. Но этот год я провел в Москве и других местах, ходил вольным слушателем в МГУ, познакомился с нашей системой обучения. Сравню ее с американской.


Отличий много, всех не перечислишь. Взять те же звания: бакалавр и магистр (мастер). В США это соответственно дипломант, то есть просто человек с высшим образованием, и кандидат наук. Во всяком случае, от бакалавра до докторской степени (Ph.D.) другого промежуточного ранга, кроме мастера, нет. Но самая очевидная разница — пресловутые «кредиты». Что это такое и с чем их едят?


Маленький урок английского. Credits — это множественное число от credit. У сredit значений много, в том числе то, беспроцентное, но здесь credit означает «заслуга» или даже «наработок». То, чего ты добился или достиг. То, за что можно пожать руку. Вот и получается, что студенту в США нужно учебой зарабатывать «кредиты». Для чего? Чтобы получить приз — диплом.


Происходит все так. За какое-то время до начала очередного семестра ты отправляешься в регистратуру (Registrar) своего вуза. В Адельфи ее надо было искать в подвале Левермор-холла — улья из департаментов и офисов. Войдя, обзаводишься тонкой книжечкой — буклетом со списком курсов на грядущее полугодие со всех-всех факультетов. Смотришь, что из этого тебе нужно или интересно. Абсолютно закрытых курсов нет, но иногда оказывается, что группа уже укомплектована. Помню, когда я решил научиться рисовать — так, для себя, то в Школе искусств мне дали от ворот поворот. «Какое рисование! Пришел тут с философского! У нас для своих мест нет, все на два семестра вперед забито!» Поглядев на мою грустную физиономию, секретарша смягчилась. «Есть вакансия в классе лепки. Они там горшки делают… керамику… Не хотите?» Видимо, все способы самовыражения для нее сливались в одно.





Список в брошюре выглядит примерно так:
















 Лит 132534  Классики мировой литературы I   3
 Ист 345532  Семинар для третьекурсников: Крах Веймарской республики  3
 Мат 287887  Основы топологии   3
 Хим 445567  Биохимия   4



Что означают «Лит», «Ист» и так далее — понятно: к какому факультету относятся курсы. Длинный номер ты скопируешь в регистрационную карточку в этом же офисе, отдашь толстоватой женщине лет пятидесяти, и она неторопливо введет информацию в компьютер. Правда, сначала карточку должен подмахнуть декан, но это формальность. Название иногда предупреждает, на какой уровень подготовки рассчитан материал.




Наконец, цифра. Чаще всего это 3. Для сложных, частых, связанных с выездами на раскопки, лабораторными работами и т.п. курсов — 4. Для простеньких или вводных — 2. Номер означает, сколько «кредитов» ты наберешь, прослушав этот курс и успешно сдав экзамены. Накопив энное количество «кредитов», в Адельфи 120, получишь диплом. Вот ты и выпускник!


Таким образом, три, четыре или пять лет ты проведешь в вузе, зависит от тебя самого. 3 + 3 + 3 + 4 = 13. Записавшись на четыре курса и не провалив их, уже за этот семестр одолеешь одну седьмую пути. Провалы не грозят ничем, кроме потери времени, денег и падения GPA. GPA (Grade Point Average) — это средний балл. Если он опускается ниже 3.0, в престижных вузах ниже 3.5, тебя сначала предупреждают, а затем исключают.


Система простая и невероятно гибкая. Она позволяет человеку получить образование именно в тех областях, которые ему интересны. Общеобязательных предметов всего несколько — немножко философии, немножко литературы, словом, джентльменский набор. Если ты рассчитываешь на стипендию, то требования по GPA несколько строже, обязательных курсов больше. Конечно, и со стипендией, и без нее часть «кредитов» придется набрать лекциями и семинарами по выбранному роду занятий. Это не всегда просто. В Адельфи мне пришлось собирать 30 «кредитов», то есть 10 курсов, по философии не один семестр. До сих пор не могу забыть страшных закорючек Аналитической логики, без которой тридцатка не получалась. Зато во всем остальном у студента — полная свобода выбора. Хочешь — расширяй кругозор, хочешь — планируй с расчетом на специальность.


Есть пара «но». Во-первых, больше, чем 15 «кредитов» за семестр, брать запрещено, да и потянуть такую нагрузку едва ли возможно. Ведь для каждого курса нужна не столько зубрежка, сколько подготовка ряда эссе (сочинений), сдача контрольных работ и т.п. Об этом чуть ниже. Во-вторых, есть и минимум — «кредитов» 6-7 взять придется. Так что вечным студентом не стать, да и была охота. В США колледж обходится слишком дорого, не засидишься. «Боже, дай мне поскорее получить диплом и начать работать!» Так молятся все, начиная от freshmen, новичков-первокурсников.


На что похожа сама учеба? Как она выглядит? В американской системе «лекция» и «семинар» означают не совсем то, что у нас. Поставим два метода преподавания, российский и американский, лицом к лицу для сравнения.


Картина первая: огромный зал с рядами стульев, нечто среднее между античным театром и сельским клубом. Далеко над головой сонно мигают лампочки. Из двери парами и в одиночку возникают крошечные молодые люди в свитерах и колготках. Тянутся, увеличиваясь в размерах, вверх по ступенькам и приземляются на скрипучие сиденья. На лицах — застарелые тоска и скука, пальцы вертят ручки. Те, что устроились поближе к кафедре, поживее, но и у них в глазах ожидание страданий во имя науки.


А вот и лектор. Он устраивает портфель на углу конторки, шелестит бумагой. Выводит загогулину на доске и меланхолически смотрит на нее минуту-другую. Сейчас начнется. Сейчас профессор в меру сил расскажет то, что требует государственная программа, со скромными добавлениями от себя. Его задача — передать, то есть попросту произнести ряд положенных для предмета заявлений. Скажем, это правило А, определение Б и классификация В. Студенты усердно запишут А, Б, В ради семинара и для экзамена. На семинаре, своего рода генеральной репетиции, они должны будут отчитать А, Б, В по тетрадям. На экзамене — то же самое, но уже наизусть. Знакомо, верно?


Теперь другой вид: небольшая комната, очень похожая на школьную. Резкий флуоресцентный свет, стулья, подлокотники у которых опускаются и превращаются в мини-парты и жалюзи. На стульях в разных вариантах «вольно» раскинулся народ со всей планеты. Тут белобрысые англосаксы в футболках с капюшоном и бутсах, негры в джинсах размера «чехлы для танков», китайцы в хлопковых рубашках… У некоторых бутылки с «колой», другие теребят сахарные donuts а ля Гомер Симпсон.


Сам лектор — да-да, это лекция — пришел с кофе под пластмассовой крышечкой. В перерывах между тирадами он погружается в стакан, тянет из него и тут же снова начинает говорить, говорить. За окно не глядит и в папках не роется. Перед ним — та же книга, что и перед слушателями. Каждые несколько минут звучит номер страницы, и пальцы всех в классе листают к очередному пассажу. На белом пластике доски за спиной профессора маркером намалеваны короткая таблица и какая-то зверушка. Это — его комическая, преувеличенно неудачная попытка изобразить… что? Ну, скажем, человека, идущего по дороге вдаль, если тема лекции — понятие перспективы в живописи Возрождения. Или кадавра со странными органами, если сегодня проходим метафору Государства как Человека у Хоббса. Профессор смотрит в глаза, улыбается, подмигивает, когда нужно, скорбно опускает голову, рассказывая о войнах, и так далее. Полный арсенал коммивояжера или политика под крышей вуза. Учитель не получил бы эту работу, если бы не умел «продавать» того, что знает.


Студенты записывают, некоторые печатают на ноутбуках. Но не все подряд, а лишь ключевые фразы. Те, что поумнее, вообще полагаются на память, поднимают руки с вопросами. Ведь главное здесь — уловить суть того, что говорится, понять, а не заучить. Выдавать назад услышанное не придется. Зачем? Профессор и так знает, что рассказывал. Поэтому в конце семестра он принудит класс не тянуть билеты (американцы о таком и не слыхали), а писать эссе на заданную тему. Все до одной темы он заранее обговорит с учениками, чтобы никому не пришлось мучиться с чем-то непобедимо скучным.


Еще он может поручить каждому сделать по ходу занятий одну или несколько презентаций, то есть отыскать в библиотеке или в Интернете дополнительные сведения о человеке, движении, событии. Весь класс будет читать необходимый минимум, скажем, о революциях 1848 года. Но кому-то одному достанутся пятнадцать минут славы (или позора), когда нужно будет встать с докладом о Гарибальди. Такие поручения развивают ответственность, а успех и признание в группе подталкивают копать глубже. Презентации гарантируют, что в голове осядет хоть малая часть материала, который студент после убийственной, монотонной зубрежки мигом и с удовольствием забыл бы.


Семинары тоже отличаются: здесь задают вопросы профессору, а он, как правило, сидя со студентами за одним столом (простой, но эффективный ход), разъясняет, спрашивает сам и опять-таки близко работает с текстом. Текст, кстати, — выбранная им самим хрестоматия, красочная, на меловой бумаге. В ней только первоисточники, пусть и в крошечных отрывках. Никаких учебников, никаких классификаций. Читаем Канта, а не о Канте. Многое можно было бы рассказать о широком выборе хрестоматий, о почти полной свободе учителя ставить цели и задачи курса, об анонимном «контроле качества» самими студентами с помощью перфокарт…


Вероятно, наша система — система дистанции, подчинения, автоматизма — не совсем плоха. Я пытаюсь себя в этом убедить… Что-то из повторенного десять раз может ведь просочиться в общую эрудицию, которой лучшей части нашей молодежи не занимать. И знающих специалистов в России хватает. Уж в МГУ-то я их повидал, да и не только там. Но в целом эти А, Б, В, тяжелым бумерангом летающие от лектора к слушателям и назад, больше похожи на утомительный ритуал, не нужный ни одной из сторон, чем на способ разговаривать с живыми людьми. По самой организации наши «пары» — бремя, дань, жертва. Уж не знаю, кому или чему. Вертикали власти, наверно.


В следующем материале — один день в Нью-Йорке.


Тарас Ткаченко.

Оставить комментарий

You must be logged in to post a comment.