Без терний к звездам

Действия и мнения людей объясняются условиями их жизни, работы, учебы. Так было и в кампусе (студенческом городке) университета Адельфи на острове Лонг-Айленд, куда в 1998 году я и еще несколько тысяч двадатилеток явились за дипломами бакалавра. Ощутимое меньшинство не прочь было заодно и узнать что-нибудь новенькое, хотя нет — так нет. Высокими ставками Адельфи соблазнял профессоров с Манхэттена пить утренний «эспрессо» в электричке по дороге на станцию Nassau Boulevard. Отчитав положенное, они часам к пяти заглядывали в кафе в Пост-холле и с прозрачными коробками салата в потрфелях возвращались тем же путем. Сейчас мне кажется, что Адельфи в какой-то мере был слепком многих и многих американских колледжей средней руки. Опишу вкратце кампус и его обитателей.

 

В это время года Лонг-Айленд красив. Стоит сделать шаг из вагона с его обезумевшим кондиционером и мятыми салфетками на сиденьях, как попадаешь в теплые, влажные субтропики. Поезд с урчанием уползает, и сразу же приходят цвета: травяной, серый, бежевый. Вдали на чьей-то лужайке беззвучно плещется флаг. По пандусу со стальными перилами спускаешься к автостоянке. Здесь всего несколько «тойот» и «фордов», зато непременно белый с красной полосой шаттл, то есть микроавтобус, из Адельфи. В бейсболке за рулем — негр, ветеран корейской еще войны. Зовут его Генри и он не прочь поболтать по дороге к кампусу, как только рассядутся пассажиры. С усаженной буками Кембридж-авеню шаттл поворачивает направо, к Юниверсити-сентер, то есть Университетскому центру, а для ленивых просто UC или Юс. Но выходить у Юса не обязательно, можете остаться до общежитий.

 

Моим общежитием был Эрл-холл, кирпичный пенал с четырьмя этажами и опять-таки пандусом у входа. Между прочим, внимание к инвалидам в США — следствие в равной степени заботы и политкорректности. Из заботы «приседают» на гидравлике нью-йоркские автобусы, так что в них можно въехать на коляске прямо с тротуара. Из политкорректности слово «инвалид» заменяется все более сладкими эвфемизмами. Последний на моей памяти — «студент с особыми нуждами». Студентов на колясках в Адельфи я видел немало, благо в любом колледже они могут обратиться за защитой прав в специальные офисы и получить ее.

 

У меня особых нужд не было, так что я, возвращаясь с лекций, вместе с прочими топал по ступенькам к дверям, толстым и намертво примагниченным к косякам. Имелось три способа войти в Эрл: а) чиркнув пластиковым удостоверением в установленные для безопасности электронные кодовые замки, б) навязавшись к кому-нибудь в гости, в) пустив слезу перед вахтершей за стеклом. Не знаю, зачем нужно было делать из общежития крепость. Вахтерами, поварами в кафетерии, грузчиками в компьютерном центре и т.п. подрабатывали все те же студенты, а никакие темные личности к нам в Эрл не заглядывали.

 

Были, правда, свои шутники. Преодолев-таки вахтера, на жилые этажи Эрла можно подняться по лифту за углом слева или по лестнице справа. В любом случае студент оказывается в длинном коридоре в виде буквы Р. Под ногами — жидкий коврик, ряды одинаковых красных дверей по обе руки. Добираясь до собственной, замечаешь нишу в стене, в нише — рычаг. Проходишь мимо. Но вот среди хохмачей Эрла сложилась традиция тянуть за него в три или четыре часа утра. Сирена пожарной тревоги вытряхивала из постелей всю общагу. Зажимая уши, подтягивая второпях натянутые джинсы или заматываясь в пледы, как в тоги, Эрл громыхал по лестнице. Собирался на крыльце и ждал неизбежных пожарных. Дымились сигаретки, зябко топали в шлепанцах ступни. Если бы не зевки и одеяла на головах, получился бы хороший групповой портрет — три четверти белых и смуглых лиц, четверть — темных.

 

Кто там учился? Среди студентов-негров попадались не только американцы, но и студенты из Африки. Помню одного парня из Нигерии с роскошной курчавой бородой. Он так блистал на истфаке, что удостоился диплома с особыми комплиментами профессоров. Немало было китайцев, вьетнамцев, болгар, кое-кого Адельфи получил из Мексики или Южной Америки. Русских поступило всего несколько, и те валяли дурака. Что касается самих англосаксов, то их была где-то половина. При простой программе они звезд с неба не хватали.

 

Кроме тревоги раз в три-четыре недели, жизнь на кампусе протекала спокойно. Студенты пытались первыми усесться за «пентиум-I» в общем зале. Трясли и качали с риском для жизни массивный шкаф-автомат, которому полагалось выдавать за четвертаки шоколад, а он нахально жрал монеты. В прачечных на каждом этаже забрасывали свое белье в автоматы и вышвыривали чужое. Забирались с бутылками «спрайта» на кресла и шептались, поглядывая на крошечный телевизор. Терялись и находились среди этажерок библиотеки Свирбула (архитектор — Ричард Нейтра). Качали железо в тренажерном зале. Ставили в театре Стоппарда и «Лисистрату». Кое-кто, возможно, даже прибирался в комнатах.

 

Жили мы в Эрле парами в клетках пять метров на три. Обстановка спартанская: стол с ящиками, палка для вешалок, кровать у одной стены. Зеркальное их отражение — у другой. Напротив двери — окно. Ученики побогаче переселялись в suits, дословно «номера», с половиками и кондиционером, а иногда и без соседа. Такие скромные условия объяснялись просто: по некоторым причинам у колледжа во время моего там пребывания не было денег.

 

Ну хорошо. А как же, спросите вы, насчет разгула? Диких историй? Пьянства? Отвечу: со всем этим чиновники Адельфи боролись. Штрафами. Так что с бутылками в руках никто не бродил и не ездил. В каждом офисе Юса громоздились пачки буклетов, извещавших о том, какая концентрация свинства уголовно наказуема. Рядом возвышались штабели таких же развороток о вреде наркотиков, о том, как избежать изнасилования («Скажи Твердо — Нет!»), листовки с расписанием автобусов и электрички, контактными телефонами всех департаметов и так далее. Похожий набор я видел и в CUNY, университете в самом Нью-Йорке, когда поступил туда в магистратуру. Не припомню, чтобы кто-нибудь их читал. В федеральном государстве, где у вузов нет единых требований даже по предметам, вряд ли это часть общей инициативы «сверху». Насколько я понял, каждый колледж уступает негласному давлению всех остальных и организует положенный минимум, а лучше — максимум, офисов, листовок, акций такого рода. Нехорошо ведь не иметь Отдела по проблемам геев и лесбиянок и
ли Кабинета психологической помощи, когда они есть у конкурентов.

 

А пьянство никуда не делось. Оно просто отступило в ночные клубы. Уже начиная со среды каждой недели я, вернувшись в комнату, выметал из-под двери глянцевые приглашения оттянуться в каком-нибудь «Технограде» у диджея Лайма или там Циклопа. «Всего $2 за стакан, девушкам — бесплатно!» С четверга по субботу Эрл и соседи-общежития Валдо и Чапмен стояли чистые и немного призрачные. Казалось, огромная метла смахнула под ковер уикэнда все то, что, вырвавшись, обязательно ударило бы по вязам, тюльпанам, желтым игрушечным электрокарам…

 

Кроме общежитий, в кампусе были, конечно, и места для занятий. Вообще аудиторий-амфитеатров я в США почти не видел. В группах бывает по двадцать-тридцать человек, иногда гораздо меньше. Только крупные, дешевые, бедные колледжи наподобие того же CUNY сгоняют вместе сотню или больше первокурсников на общеобязательные лекции, да и то эти «jumbo classes» (в честь слоника Юмбо) — скорее исключение, чем правило. В Адельфи мы спокойно умещались в небольших комнатах, часто вокруг стола или под грозившими лавиной книжными полками. Здания кампуса отличались формой и содержанием. Двухэтажный уютный Харви-холл отводился под факультеты английского и, дальше по коридору, философии и математики. Круглый Дом науки принадлежал физикам, химикам, биологам с лабораториями, похожими на наши вплоть до чашек Петри. Одно крыло родного Эрла отводилось под Honors Сollege, то есть отдел для студентов на почетной стипендии. Курсы там были немного интереснее и сложнее, но об этом — в следующий раз.

 

Все это имелось. При всей своей ретроградности и долгах Адельфи оставался серьезным колледжем. Профессора старались не уронить стандартов. Но большинство студентов охотнее заглядывали в Юс — высокое строение с такими углами, пиками и лестницами, точно его планировал Г.Ф. Лавкрафт. Здесь размещались столовая, кое-какие службы, в том числе Офис работы с зарубежными студентами, а в подвале — таксофон с банкоматом, книжный магазин и крошечное, всегда закрытое кафе.

 

Расскажу о столовой. Во всех классных комнатах, актовых залах и вообще публичных местах в США на стенах висят таблички. «Во избежание» на них указано максимально допустимое за раз число посетителей. В столовой поместиться могло несколько сот, но она ни разу не переполнялась. Многие студенты, прихватив у кассы связку бутылок с кока-колой и пару пакетов чипсов, отбывали в общежития или к машинам. Кое-кто являлся только раз в месяц, грузился до отвала консервами, имбирным пивом (жуткая гадость), сухариками, потом исчезал еще на месяц. Дело в том, что Адельфи требовал от каждого ученика подписаться на «план по еде», то есть положить на все ту же карточку-удостоверение денег из расчета долларов  двести в месяц. Прогнав карточку через сканер на кассе, нагруженный едой студент мог спокойно садиться за стол и не возиться с наличными. Все не истраченные до конца месяца средства пропадали. Отсюда периодические набеги тех, кто столовался неподалеку, на квартире или у родителей, но вузу дарить две сотни не желал. Надо ли говорить, что еду Адельфи продавал по грабительским ценам?

 

Что же мы ели? Куриные котлеты (бросить грудку на противень, когда зашипит, перевернуть). Макароны с сыром и томатной пастой. Салаты. Картошку-фри. Великанские сэндвичи с начинкой по выбору, заправленные горчицей, майонезом, уксусом. Густой до несъедобности фасолевый суп из котелков. Ломтики дыни и арбуза, виноградины в пластиковых стаканах. В стаканах бумажных, под пальцами гнущихся — нефтяного оттенка колу, «спрайт», кое-кто любил холодный чай. Чай горячий из пакетиков. Ломти торта. Словом, на еду пожаловаться не могу.

 

Американцы — не французы, постоянно в кафе не обедают, но меня угощали порой друзья оттуда же, из Юса. Помню Хейди, веселую пышку-мексиканку на кассе, и Ренату Ласманис, главного человека в Офисе работы с зарубежными студентами. Высокая худая немка шестидесяти лет, она прожила из них в США сорок, но так и не избавилась от акцента. Рената помогла мне оформить документы, с которыми можно было хоть где-то работать. Когда у нее был перерыв, мы сидели и болтали: кофе перед ней, чай передо мной, торт и пластмассовые ложки посредине.

 

Так все и шло — обыкновенное, в сущности, место с обыкновенными людьми, пусть и на другой стороне планеты.

 

В следующем материале — курсы и система «кредитов» в США.

 

Тарас Ткаченко.

Оставить комментарий

You must be logged in to post a comment.